1984-1995 | 1995-2004
Чужая улица, чужая женщина…
Я забываю то, что написал…
Я сижу совсем один…
Когда выходишь на простор…
Ступая по осеннему паркету…
Что мне делать? — Креститься? Вешаться?…
Тучка выпустила шасси…
Соединенье лени и тоски…
Рента или адреналин…
СЕАНС КАЛЛИГРАФИИ
Я играл на флюгель-горне…
Твоя конструкция проста…
Неутомимо паучье племя…
Мама, я хочу собаку!..
Какого рожна?! — Мне шептала Зурна…
Как многотонную волну…
И так я принял постриг Слова…
Архитектура мирозданья…
Фанатам отрывных календарей…
И красота, как кислота…
Я слушал улицу у зимнего окна…
Ветер с залива…
Я научусь не бояться сна…
Мы сидели, выпивали…
Мне нужны только струны-струи…
Над городом полыхало…
Исчезли зыбкие буйки…
Лица чуть видимый овал…
Свёрнутый в тубус атлас Вселенной…
Ревущие хорал отвесные трибуны…
Я не нашел ее среди живых…
Молочным зубом новая луна…
Он процеживал сквозь сито…
ВЕНЕЦ И Я
Залито горло ласковым свинцом…
Я вижу Рембрандта на кухонной стене…
Сочась травой по розовым стопам…
В волосах меланхоличных женщин…
Чтоб не сойти от тишины с ума…
Молчанье – золото? К чему не прикоснись…
Он щупал пульс или душил…
Куда ведешь меня ты, ведьма?…
Как под прикрытием агент…
Арахны колыбель качала свет…
Платок наброшенный стал платом.
Потом, не сразу, какое-то жжение.
Но это не сразу – потом, потом…
Потом, не смея пошевелиться,
Увидишь, как облако за окном,
Вдруг станет серою плащаницей.
Но это не сразу – потом, потом…
Потом будет Виа Долороза,
И Иерусалим, как снежный ком,
Оттает. Исчезнет, как короста
Младенца, обданного кипятком.
И будут хлеба, и будут рыбы,
Вода, становящаяся вином,
Прозрачные тени на серых глыбах –
Всё это будет – потом, потом!
И будет место простых обетов,
Где стороны света стоят крестом!
И будет август. И будет лето…
Всё это будет. Потом.
Я забываю то, что написал,
Что делал, сделал и что должен сделать.
И золото хулы и ржа похвал
Уходят в зеркала немую зелень…
Парящий в синеве хрустальный апполон
Не знает тоже для чего рождён.
Его короткий век — от мая до июня.
И лишь валы овальные — далёкий звон,
Несут его, торжественно волнуя.
Хрустальный апполон — ты — ключик и замок
На бёдрах августа у свода стройных ног.
Хрустальный апполон, пространство серебря,
Лежит твой хрупкий сон на листьях сентября.
Ты — лишь лекало сна русалки и сосны.
Ты — щепочка весла разбившейся весны…
Я сижу совсем один.
Я ем яблоко. Итак
Мы – вдвоём. Со мной – червяк.
(Ошалевший, как-то, где-то,
от направленного света).
Он сидел совсем один.
Он ел яблоко. И вот –
Неожиданный исход.
Я сижу на жестком стуле,
Он сидит на скользкой шкуре.
Мы сидим уже вдвоем,
Размышляя о своем,
Хоть по нашим кислым рожам
Видно, что проблемы – схожи.
М ы сидим, молчим… Такие
Недоевшие, худые…
Когда выходишь на простор
Из глубины древесной чащи
И видишь войлочный узор
Небес, над поймою стоящих,
И словно золото звенит
В прибрежном кукурузном поле,
А за рекою, как магнит,
Сухой початок колокольни, —
Ты снова вспоминаешь мхи,
Росу, лежащую на листьях,
Серёжки чёрные ольхи,
Хвощи и папоротник мглистый,
Ты, словно схимник вековой,
Стоишь и чувствуешь затылком
Колодца дно, а пред собой —
Квадратик бирюзовой дымки.
И вновь не держится ответ
На слово, данное однажды,
И нету сил поднять на свет
Примятый тенью лист бумажный.
Ступая по осеннему паркету,
Не ведая ни цели, ни пути,
Я ощутил: призвание поэта —
Брести в неведении, просто так идти.
Я понял: непрерывное движение,
Движение без видимых причин,
И порождает в результате жжение,
Похожее на жжение свечи.
Свеча стоит и двигается прямо,
И кончики отточенных лучей
Выхватывают рамки древних правил
В кромешной сути крошечных вещей.
И это состояние покоя,
Движение без начала и конца,
Разгладит твердь и плавно приоткроет
Неписаные истины Творца.
И ты опять всех младше и сильнее,
И ты готов загадывать, гадать
И в створку знания за наготой Вселенной
Оцепенев от счастья наблюдать.
Что мне делать? — Креститься? Вешаться?
Обрезание делать? Топиться?
Может в чьи-то проблемы вмешиваться,
Чтобы в них, чужих, раствориться?
Проходя по мостам разъятым
Шелестеть обёртками походя,
Слыша только грозы раскаты
В небесах, разорванных похотью?
Твои волосы фиолетовые
Отливают последним лепетом.
Твоих рук сияние тусклое
Обвивает меня мольбою.
Я не знаю, простишь ли за это —
Простынь стала твоим портретом!
Но я комкаю свет этой люстры
И швыряю вслед за тобою.
Тучка выпустила шасси.
Вот оно какое — счастье…
Тучка спрятала шасси.
Нету счастья — отсоси!
Соединенье лени и тоски —
Прекрасная любовь — мышление природы…
Подняться и стереть с обшарпанной доски
Занозы серых птиц, оставив лишь разводы
Кисейных занавесей, нет — кисельных рек!
Молочных рек, а берегов — кисельных!
Набить кисет, схватит кистень, кастет
И с парой кастаньет упасть на дно веселья!
Туда, туда, где пламень голубой
Залижет наши грешны души,
Где ангел маленький за ушко схватит боль
И строго выведет наружу.
Поднимет зеркальце и даст разок взглянуть.
Один разок. Не три, не тридцать.
И этот образок, как млечный путь,
Забрезжит, дребезжа, и — растворится…
Рента или адреналин…
Тёмные кряжи горных вершин.
Рифы ласкают острые кили.
Мы позабыли куда мы плыли.
Утром я вижу своё отражение
В двух параллельных полосках стали.
Я замедляю свои движения,
Вижу обрезки волос, как шпалы.
Взрослые — мальчики для бритья.
Только немного Афродиты,
Значит — возможность переродиться,
Выдохнуть, вынырнуть из забытья.
Жизнь — это поиск хрустальной рифмы.
Тени ныряльщиц (наверно Таити),
Тоже ныряю, и это — соитие,
Липкое оплодотворение рыбье…
Рента или адреналин?
Мы позабыли куда мы плыли.
Небо в алмазах — россыпи льдин —
Губы покрытые слоем пыли…
СЕАНС КАЛЛИГРАФИИ
Я, как блюдце, свернулся на белом листе.
Рядом уши сидели мои и глаза.
Затаивши дыхание, словно во сне,
Наблюдая, как знаки сливались в слова.
Безымянный охотник с гранитных картин
Вновь разбрасывал камни. Лиловый орёл
Натыкался на тёмные своды квартир,
Становясь на мгновение бледным огнём.
Я, как блюдце, скользил, я сновал челноком,
Предлагая напиться зародышам слов,
И они, эти мякиши без позвонков,
Что-то мямлили мило, давясь молоком…
Мои члены опять возвращались в меня.
Притирались, толкались, как в зале народ,
Перед тем, как притихнуть и вновь поменять
Естество на искусство. И наоборот.
И глаза сторонились соседства очей,
Щёки снова стыдились соседства ланит,
Только рядом — огромный, а значит — ничей,
Лист в каракулях затвердевал, как гранит.
Наде
Я играл на флюгель-горне —
Ладно сбитом инструменте.
Я летал в восторге горнем
С ним и с крыльями в квартете.
Над горами лиц отвесных,
Над ручьями глаз разлитых
Я, растерян и растерзан,
Проносил свой медный свиток.
Люди в белом, люди в чёрном,
На галёрке и партере,
Замирали отречённо,
Словно вглубь себя смотрели.
В них пульсировало Слово.
Звук, входя в немые души,
Облекал прозрачным слоем
То, что вырвалось наружу.
Я играл на флюгель-горне,
Как крылатая ракета
Проносясь над всеми, кроме
Той, в тени стоящей где-то.
Я играл на флюгель-горне,
Выдувая слова лаву,
Но лицо её покорно
Черт своих не раскрывало…
Черт своих не раскрывало,
Оставаясь рядом, близко…
Только под плафоном зала —
Блики — слёзы одалиски.
Твоя конструкция проста:
Жирок в полпальца
Скрывает колкие места,
И — это — нравится!
Но всё равно — как в древний век —
Кремень-кресало —
Мы посылаем искры вверх,
И извивается меж вех
Наш горний слалом.
Неутомимо паучье племя.
Мерцают арфы, снуют смычки.
Семь раз отрежут и тут же склеят
Неумолимые паучки.
Я на колючих бамбучьих ножках
Ползу по кругу и тку узор,
И в час по чайной паучьей ложке
Глотаю кашку лесных озёр.
Озёра тоже паучье племя —
Всё переваривают вокруг себя!
Сестрицы стонут и братцы блеют
И в отложениях донных спят.
Во сне зеркальном без амальгамы
К созвездьям тянутся камыши…
Паучья лапка живёт углами
И, угловато маня, дрожит.
Дрожит как свечка, горит как спичка,
Перегибается невпопад.
Так, с узелочком на память птичью,
Вновь перетягивается канат…
Перетянули пупок столетью.
Тесёмкой, лескою, волоском.
Как фотовспышки, паучьи сети
Играют в озере за леском.
Мама, я хочу собаку!
Короток собачий век…
Небо в матовых заплатах
Непрерывно сеет снег.
Милый, я хочу сыночка!
Успокойся, ночь — длинна …
В небесах мерцает точка.
То исчезнет, то видна.
Я собою, как с тобою.
Я и плачу и плачу.
Месяц снова стал луною
И звезда равна лучу.
Я глаза свои закрою,
И услышу, как возник
Шум игрушечной возни:
Детский смех на дальнем фоне
И, преддверием погони,
Ветренный щенячий рык.
Какого рожна?! — Мне шептала Зурна.
В окошко стучала чужая луна.
Я думал — осколки орнамента кельтов,
А это рвалась, надрываясь, струна…
У бездны два глаза. Один голубой,
Другой перетянут алмазной плевой.
Я думал — растёт, не старея, светило,
А это сентябрь играет со мной.
Как многотонную волну
Я ощущаю век грядущий.
Я медленно иду ко дну,
И с каждым мигом сумрак гуще.
Воркующий созвучий рой
Пронёсся вверх, навстречу свету…
Я — умираю, и спиной
Дыханье чувствую планеты.
А было всё наоборот,
И по теченью свет маячил,
И вспоротый сознаньем рот
Был полон влагою горячей,
И было страшно и светло,
И сотни рук, близки и зыбки,
Несли меня, как своего,
Сквозь звуки, запахи и блики.
И никаких календарей
И чёрных меток циферблатных.
И лишь по снегу во дворе
Понятен век в начале марта.
Как грязный гребешок волны,
Пришедшей, чтоб оставить в иле,
Тяжелые, как валуны,
Советские автомобили.
И так я принял постриг Слова.
И Слово-Бог, как меч разя,
Вошло в меня, разрушив сон мой,
И замерцало, как стезя.
И яблоко моё глазное
Шипело, плавясь на огне,
И немота пустынным зноем
Выскабливала горло мне.
Я слышал, теменем наверно,
Подспудных сил двоичный код.
И тьма и свет, добро и скверна
Сливались в вечный хоровод.
Сливались в нити предложений,
Сливались в сети точных строф,
Сливались в разум без оков
И в соты без воображенья.
Так, над грядами синих скал,
Над неземными полюсами
Колеблется и плещет пламя,
Как свет, прошедший сквозь кристалл.
И слово — Бог. И слово — Свет.
И темя изнутри побрито!
И души на своих орбитах
Выстраивают «Да» и «Нет».
Выстраивают «Да» и «Нет»
За матовым стеклом вагонным.
Немая азбука перрона
И дымка гаснущих планет…
Архитектура мирозданья.
Подвал преисподней. Мансарда рая.
В левом окошке, печали исполнена,
Ты волосы расчёсываешь, как живая.
Животные райские — далматины,
Роняют пятна, как птицы — перья…
Самое главное — найти в себе силы,
Чтоб записать всё это, поднявшись с постели.
Фанатам отрывных календарей
Я посвящаю эти скорбны строки.
Творцам закрытых кранов и дверей,
Любителям столов, подъеденных до крохи.
Лишь вы, нетерпящие капель стук,
Полосок света, шепоток мышиный,
Лишь вы почувствуете этот круг,
Разгладив за собой портьер морщины.
Качнётся за порогом нищета,
Мелькнут сиамской двойней Чёт и Нечет,
И мимо рыба красная пройдёт Кета,
А рыба белая нам бисер свой отмечет.
Венеция затянута в клубок!
На солнце — гандольеров спицы!
Как королевский кубок неглубок —
Укол, ещё укол, а ей всё спиться!..
Аврора новую пробьёт зарю,
И карл на кованом железе
Прикажет врать календарю.
И, тихо улыбаясь, слезет.
Но вы, хранители стенных часов,
Духовники песчаных струек,
Вы будете судить без слёз, без слов
Сей поединок в вечносте и в суе.
Вы не умрёте. Хоть один из вас
Взойдёт на острие горы алмазной
И будет гордых птиц кормить из глаз.
И слушать вещий шум портьер атластных.
И красота, как кислота,
Сожгла мосты твои дотла…
Но лик, объятый красотой,
Мне освещает путь земной!
А там, в бездонной высоте,
Осталось место красоте?
Где души — узники печали,
Бредут покорно по спирали,
Бездумно числа бормоча
И призывая палача?
Не знаю… Глядя в потолок,
Я ощущаю проводок
И слабый, чуть заметный ток,
И я, как пёс, на поводок
Пристёгнут милою рукою.
И я лижу её и вою…
И красота с небес сошла.
И буквами листок сожгла
Я слушал улицу у зимнего окна.
На улице стояла тишина.
На улице ни говора, ни гуда,
Лишь тёплый лепет строчек ниоткуда.
Дыханье пса сливалось с тишиной,
И тишина мерцала предо мной.
Сосудик Цельсия застыл в холодном теле,
Но пар из форточки напоминал о хлеве.
Так вот оно, преддверье Рождества!
Когда юдоль твоя прогоркла и черства,
Ты чувствуешь своё родство с поэтом,
Спелёнутым дыханьем в яслях света.
Курaжится под дудку Вифлием.
Он — первый звездочёт на зависть всем!
Светило перится незряче и жеманно.
А мальчик? — Мальчик спит, устaвшим
фавном.
Я научусь не бояться сна
Рядом с собою, еле слышного.
Медленно веки смежит луна,
Свет обтерев на ветвях-ресницах.
Я научусь не бояться сна
Слов-лунатиков на краю гортани.
Они встрепенутся, мои слова.
И месяц умрёт и вновь восстанет.
Мы сидели, выпивали,
Не по целой наливали
В темном баре у Кремля.
На стакане — две полоски.
У соседки шутки плоски.
Видно, это смерть моя.
Говорит — содвинем разом
Мы бокалы! Тусклым газом
Отливают фонари…
Тут традиция такая —
Яд плеснуть на дно стакана,
Чтоб узнать в каком налит.
Кружит пьяная рулетка.
Помню, молвила, с поэтом
Мы сидели как-то раз.
Так сидели, без закуски.
Говорит — махнём по-русски!
Тонет в речке тусклый газ…
А красавица какая!
На груди коса тугая,
Талия — как гибкий лук!
Ей бы стрелы купидона…
Мой стакан дрожит, как омут
Меж корявых кочек рук…
Что задумался? Наверно,
Посетило вдохновенье?
Или просто сдрейфил, а?
Ладно, дай сюда, любезный.
Выйди — подыши. Полезно.
Эх, кромешная тоска…
Мне нужны только струны-струи,
Гребны времени, волны ветра
Там, где мальчик крутит впустую
Рычажочек шарманки ветхой.
Он стоит на краю обрыва,
Гладит рыб по спинам покатым,
И они мерцают игриво
Под назойливой песни такты.
Рыбы — белы, а волны — серы.
Рыбы — немы, а волны — гулки.
Только солнце на авансцене
Проступает суфлёрской будкой.
Кто там машет на дальнем фоне?
Старожил небесного театра?
Мальчик крутит шарманку сонно
И посвистывает дурковато.
Над городом полыхало.
Яркие вспышки, совсем без звука.
Зрение торжествовало над слухом.
Окаменевший тюль.
Грезится музозой.
Какой июль с немой грозой!
Ассиметричное лето.
Этюдник, всеми забытый складень —
Невойсковой Защитный Комплект
Плоти от полураспада.
С надписями потертыми
Поверх свинцовой шагрени:
Умбра, хром-кобальт сине-зелёный,
Сепия и сиенна…
Что тут ещё сказать?
Встав утром, поправить
одну-две строчки.
И ощутить опять
Всполохи ночи.
Исчезли зыбкие буйки.
Где берег — пустота.
Воспоминания — близки,
А память — коротка.
Луны проворный язычок
Вылизывает гладь,
И сна испанский сапожок
Всё туже — не разъять.
Он сух и влажен, этот сон,
Он падок и охоч,
Он то, как отчим, напряжён,
То трепетен, как дочь.
И я уже на глубине
И тысячи медуз,
Колеблясь, предлагают мне
Непостоянство уз.
Я ими — оплодотворён!
Я — океан, я — плоть.
Я — плот, плывущий через сон,
Туда, где был Господь.
Лица чуть видимый овал.
Огранщик старый, чуткий филин,
Разглядывает идеал,
Засевший меж его извилин.
Он проклял лунный календарь,
Секунды своего зачатья,
И точку бледную, сквозь марь
Мерцавшую на чёрном платье.
Ведь материал его — алмаз,
Где опыт — только бой без правил.
Где замерзаешь каждый раз
В кромешном прорубе оправы.
Зачем он видит этот лик,
Разглядывает кожи поры?
Он, согнутый трудом старик,
Прозрачный, как пергамент Торы.
Наверное, он там, он с ней,
У нежных, словно верба, мочек,
У звонких, бронзовых грудей
И у напрягшихся сосочков.
Он будет с ней, и с ней, и с ней!
На шеях, пальцах и запястьях.
Он будет светом их детей,
В дрожащие мгновенья счастья.
Свёрнутый в тубус атлас Вселенной,
Как обесточенный путь под Ла-Маншем.
Латекс убрал коленкор образцовый,
Слон цирковой, как линкор на Пирл-Харбор…
Где вы, сокамерники поэта,
Снова разжалованные в рядовые,
Виды видавшие гуру спецназа
С бальными ленточками в подмышках?
Если возьмешься описывать это,
Вряд ли протянешь в живых больше часа,
А не описывать тоже не можешь…
Так зарабатывают glowкому –
как темноту после вспышки гранаты.
Воздуха, воздуха! Ленточки виснут…
Мимо бойцы проползают вприсядку.
А говорят – попадают в десятку
Самых из самых. А может и в тройку.
Как в ВЧК попадали когда-то.
В небе набухла матрасная вата.
Главное – чтобы чека не сорвалась.
Много ли нужно? – Да самую малость –
Хлеба краюху, да том Велимира!
Серые копны подняты на вилы…
Чем удивить подполковника службы?
Свёрнутый в тубус атлас Вселенной,
Как обесточенный путь под Ла-Маншем.
Врач не находит уставшие вены,
Слов не находит священник уставший.
Домик привязан за ниточку дыма.
Домик качается тихим кадилом.
Линия жизни, как-то неловко
Спорит с судьбой, как с полынью грунтовка.
Дым над кадилом, как звук над волынкой.
Скоро людей повезут на поминки.
Это меня отпевают? – Да вряд ли.
Вон он – я – спец по гробам и обрядам.
Это меня отпевают? Возможно.
Вложено тело в сосновые ножны.
Вот она, жизни земной половина.
Серые копны подняты на вилы.
Ревущие хорал отвесные трибуны –
Овальный перстенёк, сверкающий в ночи!
Что будет с нами, брат? — Верней, чего не будет? –
Ответь мне, не молчи!
И баловень судьбы и выходец с окраин
Плетут тугой узор и дышат в унисон.
Что делаешь ты, брат? Ведь ты же брат мне, Каин?! –
Играю, вот и всё!
Играю, вот и всё! Одно из главных правил —
Лишь только видимость присутствия игры.
Ты недоволен, брат? Ты недоволен, Авель?
Ведь есть футбол и мы!
Но есть и боль и мир, замешанный на боли,
И воющая мать с надкусанным соском!
Забудь про это, брат! Ведь мы с тобой на поле –
Как в детстве босиком!
Пускай они ревут, вниз указуя пальцем,
Мы знаем, что тогда качнётся перстенёк,
И выплеснет свой свет, как вспышки папараци,
На мертвый волчий бок.
Я не нашел ее среди живых.
А может быть я сам давно не их,
И трепет встречи сквозь меня проходит,
Как ветер через паруса лохмотья
Дрейфующего в бездну корабля?
И музыка уже не для меня.
И пальцев узловатые свирели
У губ моих напрасно присмирели…
Я слышу только вакуум длиннот.
Я вижу только свет, и он зовёт
И не даёт сомкнуть глаза и встретить
Твои черты в дрожащем силуэте.
А что писалось на моем роду? –
Предчувствовать грядущую беду,
Пытаясь что-то выдохнуть гортанно
Перед уже закрытыми вратами.
И, ноздри разрывая пополам,
Принюхиваться к высохшим слезам.
Молочным зубом новая луна
Царапалась о краешек окна.
То, словно пес о нежную ступню,
То, словно кот о мертвое копыто,
И туч расхристанную свиту
Науськивала на меня.
Чернила замерзали на ветру,
И высыхали слёзы на лету,
И чрева девственниц процеживали море!
И я всё это видел поневоле,
Перебирая камушки во рту.
И всё казалось – я вот-вот умру,
Так не отведав меда на пиру.
И дёгтем плотники просмаливали днище.
И шпалами чернели голенища
Солдатиков, дрожащих на миру.
Он процеживал сквозь сито
Мир, как рыба-кашалот.
Суть его, как Афродиту,
Выплеснув не раз за борт.
На крючочек-позвоночник
Подсекал немые сны,
И смотрел, смотрел, как точат
Туч гранитных валуны.
А еще любил, как стекла
Режут в лавочке одной,
И, как розгами исстёган,
Тает город над рекой.
Нот не знал и путал краски,
Твёрдым двоечником был,
Всё пытаясь без подсказки
Добрести до тех могил,
Где меж будущим и прошлым,
Как из детства, под слюдой,
Двое смотрят сон непрочный,
Наслаждаясь лишь собой.
Венец и я
Примеривая прорубь, как венец,
Я вздрогнул и проснулся… Дева пела
Неведомое. Вёсла гондольеров
Росли из концентрических колец.
И голуби на площади Сан-Марко
Перебирали сонно струны арфы,
Как будто ублажая падших дожей
И их любимых, на тебя похожих.
Ничто вокруг не предвещало шторма.
И только где-то пела, пела Норма…
Залито горло ласковым свинцом,
Глаза залиты воском, словно соты,
И панцирная сетка, как осока,
Продавлена страдальческим лицом.
И я по ней еложу, как смычок,
И некий абсолютник, строг и страшен,
Улавливает тут же нотки фальши,
Как в бочке мёда горечи глоток.
И я уже от чьих-то слёз промок. —
Я видел доску с надписью «Марина»,
И ценники в соседнем магазине
Манили, уводя в чужой мирок,
Где хрупкий мальчик Ося Мандельштам
Вбегал куда-то и чего-то ждал,
Но видел только надпись «Сивцев Вражек».
И тот же абсолютник, строг и важен,
Корил его за утренний скандал.
Я вижу Рембрандта на кухонной стене,
И буквы кириллические просто
Освобождают мозг мой от коросты,
И я всё чувствую наивней и сильней.
И росписи чернеют среди скал,
И я, не знающий ни грамоты, ни чисел,
Внимаю развернувшиеся выси,
И пальчиком вожу вокруг виска.
И росписи звучат среди пещер,
И двигаются скалы к Магомету,
Но я имён не знаю, и поэты
Поздней построят полки для вещей.
А я рисую точку вслед звезде,
Потом еще одну и хвост кометы!
И вижу, как рождается из света
Басовый ключик – Рембрандт на стене.
]
Сочась травой по розовым стопам,
Шурша змеёй по щиколоткам тонким,
Туда, туда, где свил свой замок Пан,
В свирель вобравший огненные токи,
Я повторяю чей-то скорбный путь,
Я замечаю знаки и посланья
когда-то не сумевших повернуть
И обойти манящий створ познанья.
И, оказавшись в сумрачной листве,
Бесцельный путь пройдя в оцепененьи,
Я вижу только слёзы на лице
Закованного в муку отраженья.
Через мгновенье я забуду всё.
И свод, простёганный узорами деревьев,
Укутает весь мир – меня, её
И разом встрепенётся вороньё,
Оставив на постели метки перьев…
В волосах меланхоличных женщин
Фауна небесная щебечет.
Старые седые обезьяны
В косы их послушно заплетают.
В волосах меланхоличных женщин
Рифмы изумрудные трепещут.
В них ныряют девочки-весталки,
Наполняя шепотом авоськи.
В волосах меланхоличных женщин
Протекают бурные Гольф-стримы!
В них зимуют крачки и гагары,
В них живут полярники на льдине.
В волосах меланхоличных женщин
Спят ларцы, распятые над бездной!
Так рука другая ждёт движенья,
Как курганный гребень бесполезный.
Чтоб не сойти от тишины с ума,
Он посадил сверчка в коробочку из тыквы.
На полке – фото. Кто-то у окна
Электропоезда, идущего на Тихвин.
У запотевших стёкол – человек
Ждёт отправления. Черты – неясны.
Сверчок шуршит, как на экране снег,
Когда всё выключено наспех.
Сверчок живёт в коробочке своей,
Внутри неё – мосты и семафоры,
Обрывки ветра, росчерки ветвей
И сфер небесных проблески и хоры.
Там девы машут дальним поездам,
И кобылицы мчатся вслед за ними!
Но всюду ночь. И чтобы не искал –
Как будто лист чернилами залили…
Он мучается, бедный неофит,
Поклоны бъёт, вымаливая, словно
Прощение за слепоту орбит
И невозможность разродиться Словом.
А человек забылся и заснул.
Обняв колени, провалился тихо
В бездонный сон под еле слышный гул
Коробочки из высушенной тыквы.
Молчанье – золото? К чему не прикоснись,
Всё требует названья, как закона.
И Аурум, пристанище дракона,
Аукает, запутывая мысль!
И вот измученный толмач,
В пазы заталкивает пазлы.
Но как-то странно, безобразно
Выходит всё, хоть тресни ты, хоть плачь!
Переверни загадку, сунь язык
В промежности картоночки квадратной!
Что это, Боже, оргия из Данте?!
Ты знаешь – я рождён в начале марта.
И воздух накипает, словно вата,
На вырванные с мясом жабры книг.
Он щупал пульс или душил.
Искусство выбора артерий…
Ночами звёзды ворошил,
Мерцающие среди терний,
Полосками дорог в снегу
Заклеивал фрамуги старые
И слушал, как уходит гул
Пространства, сдавленного ставнями.
Он повторял свои следы,
Но погибал, сапёр бессмертный.
И хрупкий лоскуток слюды
Давал всё меньше, меньше света.
И вот уже совсем темно.
И по щеке дворовой горки
Скользнуло слабое пятно –
Соседский мальчик на картонке.
Куда ведешь меня ты, ведьма?
Ведро исчерпано до дна,
И под тугим напором ветра
Дрожит жестяная луна.
Сочатся облака ночные
Через игольное ушко
Зрачка, раскрывшегося шире,
Чем караван верблюжий в мыле,
И, видно, время подошло
Узнать, что «ведьма» — это — «ведать»,
Что череда глагольных рифм
Не пораженье, а победа,
И лампочки прощальный лепет —
Невнятный шепот губ твоих.
Как под прикрытием агент
Живёт себе один поэт.
Он ходит в лавку за углом,
Гуляет в парке с кобелём,
И ждёт уже который год,
Когда поступит вводный код.
Тогда он бросит все дела,
Сметёт бумаги со стола,
И жизнь былая, как салют,
Сгорит за несколько минут.
И так под каждый Новый год
Он ждёт…
Он ждёт сигнал и день и ночь,
Когда здоров, когда невмочь.
В минуты счастья и беды
Он ищет тайные следы
Инструкций по борьбе со злом.
Но центр молчит. Молчит и он…
Он свыкся со своей судьбой.
Он, кажется, в ладу с собой.
И на прогулке в полчаса
Он видит рощи, небеса,
Пригорки, тропки и пруды,
А не преддверие беды.
И в голову вживлённый чип
Не скажет на прощанье – «Бип!»
Разгромлен центр и центр другой
Готовит свой последний бой.
Но этого не знает, нет…
Не под прикрытием поэт.
Ветер с залива…
Сосны снуют, как вёсла.
Было сонливо,
Да только вот они – звёзды!
Звёзды повсюду,
Как родинки на забытой коже.
Где-то тоскует судно,
Тычется в мякоть,
да мамку найти не может…
Арахны колыбель качала свет
Звезды далёкой. Что-то ей сказало –
Она звезда среди чужих планет —
Ольховых ёршиков на фоне алом.
Ей что-то прошептало – соловей,
Вселенский карлик, флейта небосвода,
Опасен рядом с магией своей,
Когда дожди вступают, как аккорды.
Она ловила в зеркальце своё
Лесные страхи, трепеты лесные,
Где по небу шаталось вороньё,
Как черная колючка по пустыне…
Она старалась всё понять, объять,
И перейти границу светотени…
Но зеркальце тускнело и опять –
Она – старуха. Красота – потеря.